"За годы жизни я осознал, что у каждого человека, пришедшего в этот мир, есть своя, уникальная история жизни, которая уходит вместе с ним в мир иной, если только он или его ближайшие потомки не позаботились оставить хоть какие-то заметки. Пройденный человеком жизненный путь всегда единственный в своём роде, всегда уникален и неповторим".
1-го сентября 1967-го года. Я стою на первом митинге вновь поступивших студентов на ступеньках стадиона БПИ, ко мне подходит женщина с микрофоном, представляется корреспондентом газеты «Советский инженер», просит сказать пару слов о себе. Через неделю я прочёл первую публикацию о себе в газете среди интервью других, только что поступивших новых студентов.
Автором статьи была корреспондент газеты Светлана Гульянц. Позже уже, будучи в студенческом Театре Миниатюр и в КВНе, я не раз встречусь с этой корреспонденткой и на страницах газеты и в жизни, и в её статьях и заметках не раз будет упоминаться и моё скромное имя. Символично, что когда я уже, живя в Америке, в декабре 1995 года приехал на празднование 75-летия родного вуза, интервью у меня снова брала всё та же Светлана…
Помню первое комсомольское поручение от деканата. Нас пригласил к себе декан строительного факультета Павел Иванович Лавренко и попросил помочь в строительстве в парке, недалеко от входа в главный корпус института, Памятника-Обелиска в память о погибших во время войны преподавателей, выпускников и студентов нашего Политехнического института. Памятник был выполнен по проекту двух студентов нашего же архитектурного факультета. С одним из них, Женей Ковалевским, я впоследствии работал в институте «Белпромпроект», позже он стал Главным архитектором Минска, а позднее Председателем Союза Архитекторов Беларуси…
Основным компонентом этого обелиска была огромная бетонная стела, на которой рельефно выделялись строчки из стихотворения Роберта Рождественского «Реквием», а именно «…Помните! Через века, через года. – Помните! О тех, кто уже не придёт никогда. Помните!». Стела представляла собой железобетонный каркас из металлических рельсов, в полость которого надо было засыпать, забросить, затолкать огромное количество гравия, щебня, цемента. Поскольку, очевидно, в тесный парк было довольно проблематично завезти какие-то краны и строительную технику, то вся работа выполнялась нами вручную. Мы на носилках доставляли всё это к месту стройки, а потом на верёвках поднимали полные вёдра на деревянные леса к верху стелы и засыпали всё это внутрь каркаса. Я помню день открытия памятника в ноябре 1967, и переполнявшее меня внутри ощущение гордости за то, что в этом монументе есть частичка и моего труда. Я приезжал на 90-летие института и подошёл к памятной стеле. Кого-то из наших ребят, вместе со мной поднимавших наверх на верёвках эти тяжёлые вёдра, уже тоже нет в живых, а памятник по-прежнему стоит в тени окружающих его берёзок и елей, и все так же смотрит на проспект с территории главного корпуса нашего института…
…Помню первую лекцию по высшей математике. Старенький седой профессор Бухвалов в старорежимной академической шапочке начинает лекцию не-то с притчи, не-то с задачи, которая по какому-то мистическому совпадению перекликается с моим заводским опытом:
«Все вы будущие инженеры. Для начала я вам объясню кто такой инженер. Итак, представьте себе завод, куда каждый день привозят машину спирта для технических нужд и сливают его в огромный бак. Около бака сидит учетчица, которая выдает спирт из краника в этом баке строго по накладным. Однако вечером, в целях сохранности стратегического материала, остатки спирта сливаются до полного опустошения бака через тот же краник. Ставлю вопрос, как украсть спирт с завода?» — Мы начали выдвигать различные, даже самые фантастические варианты, вплоть до физического устранения учётчицы. Я тоже попытался использовать свой богатый опыт в данном вопросе, проделать дырку, налить в грелку, а потом эту дырку чем-нибудь залепить, но всё было неправильно. — «А теперь ответ, — с торжествующей улыбкой произносит профессор — Работающие на заводе инженеры решили задачу просто — перед началом работы они заранее ставили в бак ведро. В результате, когда утром бак заливали, ведро наполнялось, а после того, как спирт вечером сливался и учётчица уходила, ведро инженерами вытаскивалось и распивалось… Ну а теперь будем учиться на инженеров!»
Процесс обучения в институте мне сразу понравился.
На лекциях тебе два часа что-то рассказывают, а ты только знай, сиди себе и записывай… Кстати, где-то я прочёл, что лекция — это процесс перехода ценных записей лектора в конспект студента без их попадания в его мозг…
Ты можешь, вообще, ничего не записывать, а заниматься чем угодно. На лекции эти, вроде бы, и надо ходить, но можно какие-то из них и пропускать. Ещё мне нравилось, что к доске не вызывают, домашних заданий не задают и не проверяют, да ещё и сразу назначили стипендию. Она, правда, небольшая, всего 35 рублей в месяц, но за эту сумму мне надо было две недели на заводе работать. Я-то жил с родителями и благодаря им мог о куске хлеба не думать, а для многих из нас эти 35 рублей были единственным средством существования, и на день приходилась сумма в рубль пятнадцать копеек. Пообедать в студенческой столовой стоило, если я не ошибаюсь, копеек 70-80. Поэтому в столовой всегда съедалось много хлеба, намазанного горчицей, выпивалось много чая. Тарелка супа стоила копеек 12-15, поэтому иногда бралось только два первых. Многим приходилось подрабатывать, иногда ночами, на тяжёлых работах, таких, скажем, как разгрузка вагонов. К тому же, потом оказалось, что после первого семестра стипендию надо ещё и заслужить хорошими оценками при сдаче сессии…
В связи с этим есть ещё анекдот:
Студенты разговаривают между собой о том, кто и как подрабатывает, чтобы протянуть до стипендии. Один говорит про разгрузку вагонов, другой — про работу сторожем на стройке, а третий говорит:
— А я, вот, пишу.
— Ты что, какие-нибудь статейки в газеты пописываешь?
— Нет, я пишу отцу, чтоб денег прислал…
Кстати, о нашей студенческой столовой. Помню, в этой столовой со мной случился небольшой казус. Дело было зимой. Мы с ребятами забежали в столовую перекусить в перерыве между «парами» лекций. Мы заняли столик, я сходил за супом, за котлетами с пюре и за яблочным компотом, снял пальто, повесил его на спинку стула и сел обедать. Но тут я увидел, что за соседним столиком тоже сидят наши ребята, я решил пошутить, церемонно встал и, держа в руках стакан с компотом, словно бокал с шампанским, жеманно и церемонно поприветствовал их. Но когда я встал, мой стул с пальто опрокинулся, а поскольку на спинке висело это пальто, упал он мягко, звука падения я не услышал и, откланявшись, со стаканом компота в руках «сел» на своё место… А поскольку места этого тому же не оказалось, я опрокинулся навзничь, высоко задрав ноги. Компот пролился на меня, а поскольку я ногами задел лёгкий пластмассовый стол на алюминиевых ножках, и тот тоже опрокинулся, то на меня опрокинулся и суп, и картошка с котлетами, и всё, что ребята принесли от раздачи вслед за мной. В столовой раздался гомерический хохот, ребята помогли мне подняться, я встал, весь в котлетах и пюре с яблоками, но сохраняя хорошую мину при плохой игре, начал церемонно раскланиваться во все стороны, что оказалось ещё смешнее, смех усилился, раздались аплодисменты. Потом я голодный на все имеющиеся с собой деньги покупал ребятам еду и долго приводил себя в порядок в туалете, а друзья посоветовали мне идти в артисты.
Как выяснилось, будущая моя специальность оказалась довольно разносторонней: теплотехника, газоснабжение, вентиляция и кондиционирование. Группа подобралась интересная и разнообразная, примерно одна треть девушек и две трети ребят. Несколько человек были спортсменами высокого уровня, мастерами спорта. Так Лёва Дроздов был мастером спорта, призёром первенства Союза по академической гребле, Саша Пигуль — боксёр, мастер спорта, чемпион Союза среди юношей. Лёва, кстати, очень сильно заикался, что не мешало ему достигать высоких результатов в спорте, но на экзаменах он отвечал только письменно и при этом учился он очень хорошо. Саша учился похуже, но был очень добрым и надёжным другом, имел хорошее чувство юмора, правда был в общении несколько скован и замедлен. Он мне рассказывал, как на одном из всесоюзных первенств пропустил удар от какого-то азербайджанца в первом раунде и очнулся только в душе, сидя на стуле под струёй холодной воды, прямо в майке, трусах и перчатках, после чего долго не мог понять, что за добрые люди поддерживают его, чтоб он не упал, и кто он сам, и что он здесь делает… После этого он и решил оставить бокс и податься в инженеры. Мы поддерживали с Сашей дружеские отношения и после окончания института. Он близко дружил и с моим другом, тоже нашим однокашником, Ильёй Рудерманом. К сожалению, жизнь Саши Пигуля, как мне рассказывал Илья, закончилась трагически. Ещё в институте он встретил и влюбился в женщину намного старше его, я был с нею знаком, её звали Элла, она была преподавателем физкультуры в школе, была очень милой и славной женщиной, и Саша её очень любил. Они поженились, однако вскоре она заболела раком груди, врачи что-то в этом пропустили, не смогли её спасти. Вскоре после похорон Саша трагически погиб под колёсами электрички, вроде бы, в состоянии стресса случайно пошёл по путям навстречу электровозу, но мы, его однокашники, можем только догадываться, почему и как это на самом деле произошло. Вот вам и «тупой» спортсмен-боксёр.
Поскольку многие наши ребята были приезжими и жили в общежитии, я часто бывал у них в гостях, делал задания и проекты, общался, иногда, конечно, мы выпивали. Вспомнил выражение: «Тяжело студенту грызть гранит науки, когда рот занят пивом». Там жили тот же Илья Рудерман, Семён Драбкин, Слава Ивашкевич, Саша Соколов и многие другие. Хотя, как я уже говорил, я жил на обеспечении родителей, в своём доме, я немного завидовал их свободе, они жили самостоятельно, их приходы, уходы и образ жизни никто не контролировал, так как их родители были далеко. Что греха таить, в общежитиях поддавали часто.
Я даже не предполагал, что совсем скоро и у меня будет столько свободы, что я заскучаю по дому, по родителям, по чьей-то опеке и поддержке.
Старостой у нас в группе был Слава Ивашкевич, уже отслуживший армию, довольно требовательный и дисциплинированный парень, строго относящийся ко всем нашим прогулам и проделкам. Правда, потом он сам на чём-то погорел, то ли по пьянке попал в милицию, то ли с первого раза не сдал сессию, но его сместили, и старостой стал мой друг Илья Рудерман, очень добрый и порядочный парень из Бобруйска. Помню, мне очень понравилась его модная рубашка с погончиками и стоячим воротником, которую он купил у иностранцев где-то на толкучке, так Илья не раздумывая снял её с себя и подарил мне, одев мою скромненькую серую рубашонку. Он полюбил девушку из нашей группы Аллу Чарухину, она отвечала ему взаимностью... но её отец, полковник генштаба, вроде бы, не позволил ей выйти замуж за еврея... Илья тяжело переживал эту личную драму, надолго ушёл в себя, но постепенно время взяло своё, и мы вместе проводили много времени в весёлых кампаниях и на пикниках. Впоследствии он стал директором Минского завода сантехзаготовок, того самого, на котором мы с ним после второго курса проходили практику, женился на красавице Татьяне. Мы вместе с ним шли по жизни, почти одновременно уехали в Америку, и хоть жили в разных городах, иногда встречались. Внезапно он заболел раком желудка и, несмотря на длительное лечение и все предпринятые американской медициной, женой и семьёй меры, скончался. Светлая ему память…
С некоторыми ребятами мы сошлись довольно близко. И как-то так, само собой, получилось, что к первым экзаменам мы стали готовиться вчетвером, вместе с Лёшей Бородаенко, Лёней Раковщиком и Эдиком Вайсом. У каждого из нас был неполный конспект, так как мы пропускали разные лекции, но в целом мы могли воссоздать по четырём нашим конспектам общую картину предмета. Собирались у каждого по очереди, хозяин должен был обеспечить питание при перерыве на обед. Отцы Лёши и Лёни были номенклатурными работниками. Лёшин был председателем Профсоюза работников железнодорожного транспорта БССР, проживала семья в элитном доме со ступенями на улице Карла Маркса, а Лёнин был ответственным работником в Совмине, и жили они тоже в элитном доме на Площади Победы. У Эдика и у меня родители, мягко говоря, занимали менее ответственные должности. Мой папа работал механиком в мастерской по ремонту холодильников, а папа Эдика работал токарем на заводе. Разумеется, ассортименты наших обедов несколько отличались. И если Лёша и Лёня баловали нас икрой, лососем, сервелатами и балыком, то мы с Эдиком, «перебивали» их деликатесы из спецпайков различными, приготовленными нашими мамами супами, борщами и вкусными вторыми блюдами. Иногда к обеду добавлялись горячительные напитки и тогда перерыв затягивался надолго, Эдик брал в руки гитару и вместо формул и специальных терминов звучали песни Галича, Окуджавы, Высоцкого, Лёня читал стихи советских поэтов, я рассказывал юморески. В последнюю ночь перед экзаменом мы, как правило, практически не спали, старались наверстать всё, до чего ещё не дошли руки и головы.
Надо сказать, что наша система групповых занятий приносила свои плоды. Вчетвером легче было докопаться до сути какого-то сложного и не совсем понятного теоретического вывода или какой-то хитроумной задачи. Сдавали экзамены зимней и летней сессии мы вполне успешно, и даже все заработали стипендии.
Как новым студентам нам сразу же дали комсомольское поручение и в одно из воскресений назначили на дежурство в народную дружину с патрулированием по улицам. Я на это дежурство не пошёл, решив, что воскресный отдых для меня важнее. А назавтра всех не явившихся на дежурство, человек десять, вызвали на заседание факультетского Комитета комсомола. Я стоял перед аудиторией, где шло заседание и из которого один за другим выходили мои однокашники с выговором по комсомольской линии и лишением стипендии, и я судорожно перебирал в голове, что можно придумать в своё оправдание, так как не хотелось получать выговор, а главное, терять стипендию. И тут меня осенило. Дело в том, что накануне у одного из моих приятелей умер дедушка, и в пятницу я из чувства солидарности с товарищем пришёл на похороны, что я и выставил в своё оправдание. Секретарь Комитета комсомола с прибалтийской фамилией Лиепень, заметил, что похороны были в пятницу, а дежурство в воскресенье. На что я ему ответил, что не мог же я оставить на выходные убитого горем друга одного. И хоть секретарь был настроен сурово, основная масса членов Комитета сочла мою причину уважительной, и я не получил выговора и остался со стипендией. Через несколько лет, когда я работал мастером РСУ, и мои рабочие работали на ремонте школы на улице Комсомольской напротив клуба Дзержинского, ко мне в каптёрку без стука вошёл майор, представившийся заместителем начальника Управления капитального строительства республиканского КГБ и сказавший, что с его стройки реконструкции клуба кто-то украл поддон силикатного кирпича. Майор пристально посмотрел на меня и вдруг спросил, а не тот ли я пройдоха, который прогулы дежурства в дружине прикрывал похоронами чужих дедушек. Как вы поняли, строгий майор оказался тем самым секретарём Комитета комсомола. Я честно признался, что это был я, но мои рабочие кирпич украсть не могли, так как у нас самих на складе этого добра навалом. Вот так, в том строительном трейлере мне через много лет снова вспомнились те далёкие озорные студенческие годы.
После окончания занятий, где-то в начале июня, перед летней сессией мы решили всей группой съездить на Минское море отдохнуть. Девчонки в тот раз с нами не поехали, и мы группой человек десять ребят с приёмниками, гитарами, спиртным и провизией высадились из электрички. Погода была прекрасная, мы с удовольствием прогулялись по лесной тропинке до самого водохранилища, но расположились не у самого берега, а в небольшой рощице чуть вдалеке от пляжа. Сначала играли в карты, потом немного выпили и закусили, потом немного попели, а потом разбежались купаться, играть в футбол, в волейбол, просто знакомиться с девушками на пляже. Я, конечно, примкнул к пляжной футбольной команде. Как-то так получилось, что в один момент у нашего временного «лагеря» никого не осталось. Через какое-то время ко мне подошёл Саша Соколов и позвал меня на минутку. Я ответил ему, что сейчас не могу, нам надо отыграться, а когда закончится матч, я сам его найду. Но Саша не унимался, вытащил меня с игровой поляны, и сообщил: «Старик, нас ограбили!». Мы побежали к нашей рощице, где уже были почти все наши ребята и грустно бродили среди кустов, пытаясь отыскать хоть что-то из своих вещей. Исчезли гитары, одежда, и даже остатки провизии и сухого вина. И только рассыпанные по поляне игральные карты как-то издевательски сверкали своими яркими чёрно-красными королями, тузами и дамами. Картина была трагикомичная. На полянке в рощице грустно, опустив головы и не глядя друг на друга, стояла группа ребят в одних плавках, с ужасом размышляя, как же теперь быть и что делать. Первым очнулся наш мастер спорта, гребец Лёва Дроздов. Он, заикаясь произнёс:
— «Раз у-у-ж та-а-ак пол-лу-чилось, что ж-ж-же те-перь де-е-лать. Да-а-ва-йте про-о-дол-жат-ть от-т-т-дыхать, а та-а-ам что н-ни-будь прид-дума-ем».
И так забавно на фоне общей грусти и растерянности прозвучала его прерывистая оптимистичная фраза, что все из нас, как один, начали весело, легко и громко смеяться. Напряжение сразу спало, и все согласились так и сделать, решив собраться на этом же месте часа через два. Я старался не думать о происшедшем, искупался, пробовал играть в футбол, но былого азарта уже не получалось. Я раньше времени пришёл на наше место и прилёг на песок, вскоре подтянулись и остальные. Время клонилось к вечеру, становилось несколько прохладно, очень хотелось есть. Илья раздобыл у каких-то девушек два пирожка с мясом, мы их честно покусали на всех.
После небольшого совещания было решено добираться до дома как в фильме «Джентльмены удачи» под видом тренирующихся спортсменов. Слегка размявшись, мы двинулись в путь. Вначале было даже как-то весело и необычно, мы на ходу шутили, балагурили, подтрунивали друг над другом, но через какое-то время даже самые крепкие и выносливые из нас, профессиональные спортсмены, поняли, что до города таким способом и в таком составе добраться будет непросто, хорошо, если дойдём к утру. Конечно, тот же Лёва Дроздов мог этот кросс выполнить за пару часов самостоятельно, он там, на своих сборах в сборной республики по гребле, и не такие кроссы бегал, но он не хотел оставлять товарищей, тем более, что другой Лёва – Элентух — всё время падал на землю и говорил, что он дальше бежать не может, ему нужно полежать или просил, чтоб его пристрелили. Мы, конечно, его поднимали, подхватывали под руки и нестройной ватагой семенили мелкой трусцой дальше. Стало темнеть, в лесу становилось прохладно и неприветливо, даже показалось, что мы заблудились, шутки и веселье кончились, на душе стало как-то тревожно.
И тут вдалеке мы услышали шум машин, там явно была какая-то дорога. Через минут двадцать мы вышли к шоссе, и все облегчённо вздохнули. Но оказалось, что мы рано радовались. Водители, видя в свете фар группу голосующих полуголых людей, увеличивали скорость и со свистом мчались мимо нас. Попробовали голосовать одному, а остальным прятаться в кювете, но красивых девушек среди нас не было, и эффект был тот же, так как одинокого полуголого попутчика, тем более, никто не хотел подбирать. И тут нам повезло. Вдалеке раздался рокот трактора и вскоре мы увидели, что к нам вихляя из стороны в сторону, по направлению к городу медленно приближается какая-то деревенская колымага с прицепом. Мы встали поперёк и перегородили дорогу. Из кабины старенького трактора медленно вылез деревенский дядька с монтировкой в руках и нетвёрдой походкой направился в нашу сторону. Мы как один начали просить его подвезти нас до города. Дядька сказал, что, во-первых, он едет только до своей деревни, которая в семи километрах от города, а во-вторых, ему надо знать, сколько мы ему заплатим. Мы стали объяснять ему ситуацию и наше бедственное безденежное положение, но дядька не хотел, а скорее, в силу своего, не вполне адекватного состояния, уже не мог ни во что вникать, развернулся и направился назад к своему железному коню. И тут Лёва Дроздов догнал его и, заикаясь от волнения ещё больше, чем обычно, прокричал ему, что он умеет водить трактор, и если дядька нас не подвезёт, мы заберём ключи, доедем до города сами, а его оставим тут на дороге. Но толи дядьку напугала сама необычная Лёвина тирада, которая от заикания звучала как-то угрожающе, толи ему не хотелось остаться одному ночью на дороге без трактора, но он залез в кабину, Лёва забрал у него монтировку и сел рядом, а мы все забрались в грязный прицеп, сев на пол и прижимаясь друг к другу, чтобы не замёрзнуть.
Несмотря ни на что, настроение несколько улучшилось, мы, пусть, хотя бы и так, но ехали в сторону дома. Однако оказалось, что до окончания наших приключений было ещё далеко. На дороге показалась, стоящая у обочины, патрульная машина ГАИ, и в свете её фар гаишники увидели, что в прицепе, предназначенном для перевозки грузов, сидят люди, что, конечно, по правилам было строго запрещено. Гаишники, выйдя на дорогу, стали махать жезлом, трактор остановился, и тут дядька выскочил из кабины, подбежал к милиционерам и громко стал им жаловаться, что на него напали какие-то голые бандиты, и, угрожая монтировкой, заставили его, в нарушении всех правил, везти их в кузове в город. Один из гаишников достал пистолет, и осветив прицеп фонариком, увидев в кузове несколько трясущихся от холода полуголых молодых людей, привычно попросил предъявить документы. Мы стали наперебой объяснять происшедшее, и то, что у нас украли абсолютно всё, включая и имевшиеся при нас документы. Гаишник, светя на нас фонариком, и не снимая нас с прицела, приказал всем выйти на дорогу, а напарнику приказал вызвать подкрепление. Лёва тоже вышел из кабины, в смятении забыв оставить там монтировку, и второй гаишник направил на него пистолет и приказал бросить оружие и лечь на землю, то же самое приказал сделать всем нам. Мимо нас проезжали автомобили, какие-то просто сигналя, какие-то теперь уже притормаживая и пытаясь понять, что милиция делает с этим трактором и с полуголыми людьми, лежащими на асфальте. Подъехало ещё два или три «газика», из них вышли милиционеры в касках, защитных жилетах и с автоматами, под дулами этих автоматов нас всех рассадили по машинам, едва в полумраке не забыв Лёву на дороге, о чём он сам, заикаясь, прокричал почти вдогонку, собирающимся уезжать без него гаишникам, после чего привезли в какое-то районное отделение милиции. К счастью, присмотревшись к нам, милиционеры принесли откуда-то несколько казённых одеял, дали ими прикрыться и стали по одному вызывать на допрос к следователю. К утру всё подтвердилось и прояснилось, нам разрешили позвонить домой родным, чтобы они не волновались, что мы утонули в море или пропали без вести, потом за нами, очевидно, по просьбе всё того же ГАИ, из ближайшего райсовета пришёл небольшой автобус «Рафик», нас посадили в него и повезли в город. Водителя трактора, кстати, оставили для дальнейшего разбирательства, так как обнаружили, что за рулём транспортного средства он всё-таки был пьян. Нас всех развезли по домам, и больше мы с группой на Минское море «дикарями» никогда не ездили.
По окончании первого учебного года и завершении прохождения курса Геодезии у нас были летние практические занятия в поле по обучению работе с теодолитом и нивелиром. Мы с огромными деревянными ящиками с этими приборами, штативами и огромными рейками на плечах облазили весь район Зелёного Луга, измерили его вдоль и поперёк, загорели как черти, отыскивали на пригорках столбики-реперы и более высокие и сложные конструкции пунктов триангуляции, как оказалось, установленных по всей площади нашего земного шара. За время практики мы повстречали всех знакомых, живущих в этом районе, и иногда вместе со всей поклажей во время обеденных перерывов, экономя деньги, выделенные на обеды, наведывались ко многим из них в гости. Но из-за того, что эти обеденные перерывы порой проходили с обильными возлияниями, несколько измерительных приборов, конечно, было потеряно в поле, и в конце практики их стоимость была высчитана из нашей стипендии. Так что и эта обеденная экономия, как говорится, вышла нам боком… После окончания полевых работ пришла пора суммирования всех замеров, расчётов, черчения, в общем, выполнения курсовой работы. Мне сейчас будет трудно объяснить молодому читателю, что за прибор использовался для выполнения простейших математических действий с многозначными числами. Имя этому монстру было арифмометр. Это был тяжёлый металлический прибор, внешне слегка смахивающий на портативную швейную машинку. Он был настолько тяжёлым, что если бы им ударить кого-нибудь по голове, то он, наверняка, забудет всё, чему его учили в институте, дай бог, чтоб вообще, выжил. А после установки рукой маленьких рычажков против каждой из нужных цифр, нужно было крутить ручку этого монстра, как когда-то крутили ручку телефона или кассового аппарата. За выполнением этого курсового проекта мы пропадали на кафедре геодезии несколько дней и ночей, забывали есть, спать и ходить в туалет, и когда, наконец, спихнули его, почувствовали себя самыми счастливыми людьми на свете. А ведь ещё была высшая математика, органическая химия, история КПСС и физика.
Когда я, наконец-то, сдал первую летнюю сессию, я похудел килограмм на пять, и мне показалось, что я поумнел сразу года на три и потерял нервов лет на десять.
Шли лекции, лабораторные и практические занятия, проходили зачёты, наваливались экзамены, которые с каждым курсом становились всё серьёзнее. Помню, вовсю увлёкшись театром, я получил свою первую двойку по теоретической механике. Я сильно испугался, так как знал, что если этот экзамен не пересдам, то дело будет уже не в отсутствии стипендии, а меня отчислят из института и, конечно, сразу же последует призыв в армию, чего я, в общем-то, не боялся, но, разумеется, главное дело было, конечно, не в ней, а в потере всего, чем я с увлечением жил последнее время, прощай, театр.
Есть такой анекдот:
Идёт экзамен, студент отвечает по билету. Преподаватель слушает, слушает, а потом вдруг достаёт носовой платок и, ни с того, ни с сего, начинает плакать. Студент спрашивает:
— Профессор, у Вас случилось какое-то горе?
— Нет, мне просто всегда очень жаль молодых людей, которые пойдут служить в Советскую армию…
Но моя двойка была справедливой, увлёкшись театром, я практически не занимался, не готовился к экзамену. Я очень переживал, было стыдно и перед преподавателем, и перед однокашниками, и перед родителями, и перед самим собой. Но, главное, я для себя сделал вывод, что это, всё-таки, не театральный, а политехнический институт, и надо серьёзней отнестись к получению будущей специальности.
Экзамен по теоретической механике, серьёзно позанимавшись, я всё-таки пересдал, и даже получил четвёрку. После этого я старался относиться к учёбе более серьёзно, и больше таких «залётов» у меня не было, хотя, честно сказать, пару курсовых проектов я всё-таки сдал «на халяву», так и не успев их выполнить. Так, вернувшись после одной из поездок в Москву на КВН, о котором я расскажу отдельно, я вдруг узнал, что на завтра назначена сдача курсовой работы по предмету «Детали машин и механизмов», который вёл у нас доцент Николаев.
Я вспомнил, что месяц назад он выдавал и мне исходные данные для лично моего проекта, о чём в пылу КВНовских баталий я как-то позабыл. Сдача проекта всего потока (а это три группы по 30 человек), была разбита на три дня, но даже за эти три дня было бы очень трудно успеть рассчитать и начертить на миллиметровой бумаге в натуральную величину схему узла зацепления механического привода с валом, шкивом и со всеми шестерёнками. Я решил просить деканат перенести мне сдачу проекта, а для себя решил сходить на первый день сдачи, что бы на будущее знать, как происходит защита этого курсового, да и вообще, что к чему. Когда я вошёл в аудиторию, где доцент Николаев принимал эти курсовые проекты, которые надо было защищать, докладывая как ты всё рассчитывал, конструировал и чертил, я увидел, что вокруг преподавателя столпилась огромная группа наших студентов, которые, буквально, облокотились о стол самого преподавателя, наперебой совали ему свои чертежи и пояснительные записки, и по очереди отчитывались, как они всё это кропотливо, старательно и грамотно делали. После удачного ответа и проверки чертежей и расчётов, Николаев ставил оценку, а затем сворачивал очередной проект в трубочку и клал его в стол. Я подошёл поближе к столу, как и все облокотился над очередным проектом, который защищал кто-то из наших ребят, и вдруг почувствовал, что из стола моей руки коснулась какая-то бумажная скрутка. Я осторожно вытянул эту «трубочку» и тихонько отошёл от стола. Развернув у окна свёрток, я увидел, что это уже сданный проект моей однокашницы Клары Ходер с чертежом и пояснительной запиской. Я заглянул в свой конспект и увидел, что Кларины исходные данные, как две капли воды совпадают с моими, очевидно, наш доцент раздавал один и тот же вариант нескольким студентам, чтобы потом ему было легче проверять проект при сдаче. Я побежал домой, обрезал часть миллиметровки со штампом Клары, начертил новый штамп с моей фамилией, заменил первую страничку в пояснительной записке, посидел пару часов над учебником и конспектом и назавтра помчался сдавать проект. Обстановка была такая же, как и вчера, хотя народу было уже чуть поменьше. Я, дождавшись очереди, прорвался к столу, сунул доценту в руки «свой» проект и начал отвечать на его вопросы. В суматохе и шуме и гаме, стоящих в аудитории, доцент Николаев не заметил, что размер миллиметровки несколько уменьшился, а поскольку отвечал я вполне нормально, то он «заслуженно» поставил мне четвёрку. А через пару дней ко мне в перерыве между какими-то лекциями подошёл наш боксёр Саша Пигуль и, улыбаясь, сказал:
— Старик, я тебе очень благодарен, с меня бутылка.
— За что? — спросил я
— Дело в том, что я украл из стола у Николаева твой проект, обрезал твой штамп, сделал свой, и сдал его на пятёрку…
Каково же было его удивление, как и удивление самой Клары Ходер, когда назавтра я подвёл его к Кларе и поблагодарил её за прекрасно выполненный проект от имени доцента Николаева и от нас с Сашей, добавив, что с нас обоих — бутылка.
Хотелось бы пару слов сказать о некоторых «наиважнейших» предметах нашего обучения в институте, которые, к их счастью, современные студенты не изучают, или изучают несколько по-другому. Это История КПСС, Философия и уже позже — Политэкономия. С ужасом вспоминаю это тупое конспектирование, то есть, переписывание из их книг, работ Ленина, Маркса, Энгельса, Плеханова и ещё многих других классиков марксизма-ленинизма и международного революционного движения. Причём на экзамен ты должен был являться обязательно с толстой тетрадкой, законспектированных тобой их книг, статей, публикаций и научных трудов. Причём, помню, преподаватель истории по фамилии Доморад, о котором я уже упоминал, глядя в конспект своими бесцветными водянистыми глазами, сверял в нём подчерк с твоим, в ответе на экзаменационный билет, чтоб ты, не дай бог, не подсунул ему тетрадку, переписанную кем-то другим. А с преподавателем философии ни о чём нельзя было поспорить, или хотя бы в чём-то выразить сомнение. Всё должно было быть, как оно должно быть на незыблемой и непоколебимой платформе диалектического материализма.
Благодарим Семена Лам за предоставленный материал
Источник: kackad.press
Огромное спасибо всем, кто делится с нами историями студенческих лет! А если и у вас есть фотографии, воспоминания, которыми вы хотели бы поделиться, присылайте на почту 100@bntu.by. Давайте писать историю нашего университета вместе!
